Литературная
Коллекция

Произведения:

Уильям Фолкнер

   
 
 

Сарторис


Баярд повернул к городу и, миновав железные ворота и осененный деревьями
безмятежный белый дом, прибавил скорость. Он перекрыл заслонку глушителя, и газы, с ревом
вырываясь из-под машины, взметали в воздух клубы пыли, которые лопались, словно пузыри, и
лениво оседали на вспаханные поля, постепенно поглощавшие шум автомобиля. Почти у
самого города ему встретилась еще одна упряжка, и он мчался на нее, пока мулы, осадив назад,
не опрокинули фургон; тогда он резко свернул в сторону и пронесся мимо чуть ли не вплотную,
так что негр, который орал в фургоне, мог ясно разглядеть его тонкогубый рот, издевательски
растянутый в бешеном оскале.
Баярд несся вперед. Автомобиль взлетел на крутую гору, словно взмывший в воздух
аэроплан, и, когда мимо промелькнуло кладбище, где красовался пышный памятник его
прадеда, Баярд подумал о том, как старик Саймон, зажав в руках кроличью лапку, ковыляет по
пыльной дороге к дому, и устыдился собственной жестокости.
Город утопал в садах; на его тенистых, напоминающих зеленые туннели улицах
разыгрывались мирные трагедии убогой жизни. Баярд открыл глушитель и, замедлив ход,
подъехал к площади. Часы на башне суда вздымали свои четыре циферблата над уходящими
вдаль сводами деревьев. Без десяти двенадцать. Ровно в двенадцать его дедушка удалится в
кабинет в задней части банка, выпьет пинту пахтанья, которое он каждое утро привозит с
собою в термосе, и приляжет вздремнуть часок на диване. Когда Баярд въехал на площадь, на
складном стуле в дверях банка уже никого не было. Он сбавил скорость и остановился у
тротуара перед прислоненным к стене рекламным щитом.
«СЕГОДНЯ СВЕЖАЯ ЗУБАТКА», – уведомляли выведенные мокрым мелом буквы, а из
забранной сеткой двери позади щита доносился запах сыра, пикулей и других вынутых из
ледника продуктов и слегка тянуло жареным салом.
Некоторое время Баярд стоял на тротуаре, и его с обеих сторон обтекала полуденная
толпа – негры, от которых исходил какой-то звериный запах; они плелись лениво и бесцельно,
словно фигуры в смутном безмятежном сне, невнятно бормотали, пересмеивались, и в их
мягком, лишенном согласных звуков бормотании слышались нотки готового вспыхнуть
веселья, а в их смехе – уныние и печаль; фермеры – мужчины в комбинезонах, в плисовых
штанах, в гимнастерках без галстуков; женщины в мешковатых ситцевых платьях, в
широкополых шляпах, жующие палочки табаку; наряженные в выписанные по почте
крахмальные туалеты молодые девушки, чьи грациозные от природы фигурки уже начинали
сутулиться от застенчивости, тяжелой работы и непривычно высоких каблуков, а в ближайшем
будущем навсегда расплывутся от родов; юноши и подростки в дешевых безвкусных костюмах,
рубашках и кепи, с обветренными лицами, стройные, как скаковые лошади, и чуть-чуть
заносчивые. Под стеной сидел на корточках слепой негр-нищий с гитарой и губной гармоникой
и на фоне всех этих звуков и запахов выводил однообразные узоры заунывных монотонных
звуков, размеренных и точных, как математические формулы, но лишенных всякой
музыкальности. Это был мужчина лет сорока, с тем выражением безропотной покорности,
которое приобретается долгими годами слепоты; на нем тоже была грязная гимнастерка с
нашивками капрала на одном рукаве и криво пришитой эмблемой бойскаута на другом, а на
груди красовался значок, выпущенный по случаю четвертого Займа Свободы , и маленькая
металлическая брошка с двумя звездочками, явно задуманная как женское украшение. Его
потрепанный котелок был обвязан офицерским шнурком, а на мостовой у ног стояла жестянка с
десятицентовиком и еще тремя монетками по центу.

 

На правах рекламы:

 

   

© 2006-2008 Фонд "Литературная коллекция"